Когда пожарные стали вскрывать паркет в Фельдмаршальском зале, то - с первых же ударов ломами в пол - с грохотом обрушились зеркальные двери, из их проемов вырвались громадные факелы пламени. Огонь мигом охватил потолок, ярко полыхнули золоченые люстры, с хоров посыпались жарко горевшие стойки вычурной деревянной балюстрады.

- Гвардии народ ко дворцу не допускать, - повелел в этот момент Николай I. - Солдатам выносить что можно и все спасенное складывать на площади. А окна в Фельдмаршальском зале разбить, чтобы вытянуло на улицу дым.

Ночной мрак окутывал толпы горожан, затаивших дыхание, во тьме смутно белели и лица солдат в четких шеренгах гвардии. Но когда вылетели стекла вместе с оконными рамами, то могучий сквозняк сразу раздул пламя на сгорающих шторах, а сам дворец осветился изнутри, как волшебный фонарь; при этом дворец осветил и людей. Очевидец писал: "Эта внезапность превращения дворца из мрака - в огненный, произвела то, что весь люд, находившийся на площади, народ и войско, одновременно, единым возгласом, все разом ахнули."

С этого времени пожар начал свое победное торжество!

Его громадное зарево увидели за полсотни верст от Петербурга - и жители окрестных деревень, и путники, подъезжающие к столице; его наблюдал из окна кареты и придворный поэт Жуковский, имевший жительство в "шепелевской" части Зимнего дворца. Именно это грозное пламя послужило для солдат как бы сигналом - они скопом хлынули во дворец, разбегаясь по лабиринтам его коридоров и помещений, начали спасать все подряд, будь то книги или ковры, канделябры или вазы, фарфор или стекляшки, иконы и белье. Конечно, что тут самое ценное, а что и гроша не стоит - этого они не понимали, с одинаковым рвением стаскивая со стен портреты Каравака или Виже-Лебрен, но, спасая шедевры живописи, солдаты героически тащили из огня и сундук придворного сапожника с ошметками разноцветной кожи.